Как человека, родившегося в девяностые, меня с особой силой занимает и волнует вопрос, если позволите, переломных моментов в истории. Какие причины, какое хитросплетение причинно-следственных связей приводит к тому, что вчера люди засыпали в одной стране, а завтра просыпались в совсем другой? И не всегда дело ограничивается конкретной страной. Иногда речь идет о смене эпох по всему земному шару. Как чувствует себя человек, который внезапно перешагнул какую-то невидимую линию из прошлого в новейшее? Осознает ли он свое теперешнее положение? А если это не просто человек, а человек власти? Он понимает, куда ведет свой народ, в какое светлое будущее? Понимает, что это самое светлое будущее уже наступило? У людей древности были периодически хотя бы какие-то подсказки. Например, Моисей пусть в Землю Обетованную и не вошел, но своими глазами увидел новую эру своего народа. После рабства и сорока лет в пустыни, он смотрел, уперев взгляд в горизонт, и впитывал в себя грядущее земли, наполненной молоком и медом. Но ведь не всем так везет, как Моисею.

Таких этапов достаточно в мировой истории. Зачем далеко ходить: замена гражданской войной империи на союз, например. Или прорубание окна в Европу Петров Великим. Но какая-то неведомая сила влечет еще дальше. В те века, когда pax Romania уступил место, как принято говорить, дремучему Средневековью.

Когда смотришь (пусть всего лишь картинки) на Колизей или Пантеон, на статуи римских правителей, на колонну Траяна или арку Константина, сложно представить, что буквально через чуть-чуть все это великолепие античной красоты и мудрости придет в упадок. Потому что только с упадком, грязью и тотальным невежеством и ассоциируются Средние века. Сложно придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение такому феноменальному сдвигу цивилизации.

Хорошо, что всегда есть люди умные и ученые. Господин Питер Браун в совсем небольшой книге The World of Late Antiquity, AD 150-750 исследует причины, стечения обстоятельств и сознание людей, живших в постепенно, но постоянно и неотвратимо меняющемся мире. Правда, потрясающая книга. Столько эмоций, столько интеллектуального наслаждения помещено в скромный объем каких-то двухсот с лишним страниц. Эта книга как душ в жаркий день: дает вторую жизнь, второе дыхание. После нее ты будто бы и сам испытываешь этот удар: очнуться и ощутить совсем другой мир вокруг себя.

Откровенно признаюсь, что не знаю, как правильно говорить о нехудожественной литературе. Пересказывать концепции, изложенные в чужом научном труде, как-то не до конца правильно. Описывать эмоции от прочтения по меньшей мере странно, это же не любовный роман. Пожалуй, сосредоточу свое внимание на одном конкретном месте книги, потому что оно больше всего затронуло мои собственные рассуждения и мироощущение.

Чем античная культура так сильно отличалась от культуры раннего Средневековья? Помимо прочего, античная культура предполагала наличие otium – отдыха, даже скорее, в моем личном понимании, праздности. Праздности человека элиты, богатого, окруженного целой чередой великих предков, но и отдаленного от политики. Он читает спокойно у себя на вилле Вергилия или Цицерона, сочиняет что-нибудь свое и пишет таким же, как и он, товарищам по социальному положению или свои высокопарные размышления, или, что в разы чаще, рекомендательные письма, чтобы пристроить толпу родных и друзей поближе к сытому местечку в сфере государственного управления.

Но, увы, сытые спокойные времена всегда проходят. Тот образ жизни, который можно было себе позволить в четвертом веке, в конце пятого уже был затруднителен. С одной стороны, у старой элиты появилась внутренняя жесткая конкуренция в лице христианской церкви. С другой, случилась большая неприятность в виде падения Рима в 476 году из-за негодяев-варваров с Одоакром во главе.

Если с первой проблемой еще можно было справиться путем крещения и сращивания гражданской элиты с церковной, то с варварами римлянам приходилось очень тяжело. Потому что римляне не допускали и мысли о том, чтобы впустить эти "дикие племена" в свое культурное, цивилизованное общество. А противопоставить в военном плане из-за своей излишней умиротворенности уже ничего не могли.

Несмотря на то, что Римская империя успела до своего крушения стать христианским государством, проблема управления никуда не делась. Церковь оказалась в положении, когда уже не нужно было сражаться за самое свое существование, как в первые века нашей эры. Все, христианство победило, теперь нужно что-то делать, как-то вести дела. На первый план вышли епископы-администраторы. От того, что привилегированные граждане, сенаторы Римской империи теперь назывались епископами тех или иных руин западной Римской империи, глобально суть дела не менялась.

Так, получалось, что новый высший класс в лице епископов не имел особо ничего против классики античной литературы, он все-таки на ней был пока еще воспитан. Но под натиском внутренних и внешних проблем все меньше и меньше оставалось возможностей для культивации античности, меньше времени, меньше покоя, отсутствие той самой, необходимой, просвещенной праздности. В конце шестого века со всех сторон идет атака различных враждебно-настроенных племен, и у человека просто не остается времени на повышение эрудиции, идет борьба за выживание, а не за удачную рифму на высокой латыни.

Епископы стали полноправными представителями своих городов и общин. На их плечи легли все тяготы светского земного управленчества. И им уже было не так важно, может ли человек процитировать "Илиаду" задом-наперед. Им нужно было достаточное количество людей, обладавших хотя бы базовой грамотностью, чтобы работал весь аппарат, быстро и эффективно. Даже люди, которые могли себе позволить более серьезное образование, люди, которые становились иконами новой культуры, уже не вмещались в понятие античного мира. Сменился идеал образованного, культурного человека. Сменился образ жизни. Сменилась сама жизнь. Теперь уже напрямую процитирую Питера Брауна: "Для Исидора Севильского (570-636) классическая культура возвышалась, словно бледнеющие где-то там на линии горизонта холмы: и невозможно было сказать, как далеко друг от друга отстояли эти вершины – Цицерон и Августин, Вергилий и Иероним – епископ седьмого века одинаково чтил язычников и христиан как мастеров давно ушедшего прошлого".

И вот именно эта фраза будто что-то переключила у меня в голове. Вдруг все встало на свои места.

Мы все учили историю в школе, в институте, у меня даже были отличные оценки, поездки на олимпиады по истории. Но весь этот материал с годами был вытеснен чем-то более важным и актуальным. Прошлое никогда не имело для меня значения. Никогда до недавнего времени. И чем глубже я вгрызаюсь в пыль веков, тем большую оторванность от даже недавнего прошлого я ощущаю. Это как бесконечная, бездонная, бескрайняя пропасть, которая отделяет меня и мир, здесь и сейчас, от Перестройки. А Перестройку от Великой Отечественной. А Великую Отечественную от Александра Второго. Петра Первого от Михаила Романова. Непреодолимые ни на практике, ни в воображении пространства и эпохи. Что уж говорить о мире до нашей эры и о мире нашей эры. Или о нашей сегодняшней теме: пропасть между античным и средневековым миром. Я смотрю назад и, хотелось бы сказать, что я чувствую шеей хладное дыхание умерших веков. Но нет. Я чувствую только пустоту. Пустоту, которую не могут заполнить знания, исторические карты или мозаика Айя-Софии.

Просто потому, что там, за мной, множество раз сменился сам мир, цивилизация, идеалы и образ жизни. Но теперь, благодаря одной великолепно написанной книге очень мудрого, эрудированного человека, эта пустота начала что-то значить. Теперь я могу не просто помечтать о мягкости бархата и блеске бриллиантов при дворе Короля-Солнце. Я могу ощутить всем сознанием тонкую ниточку духовной и интеллектуальной связи с людьми из далекого седьмого века. Которые, оказывается, тоже оборачивались назад посреди своего расписанного по минутам дня. И тоже видели там лишь очертания чего-то древнего, загадочного и утерянного.

Евгения Янова