Старый Юхи сидел на плексигласовой завалинке у самого подножья ледника Штрауса. Не имени Иогана или Рихарда или Давида Штраусов, а имени Боде-Хегеля Штрауса, соседствующего фермера, дурня и скандалиста, который единственно высокомерия ради, приколотил корявую табличку со своей фамилией к шесту, и воткнул оный поблизости от ни в чем не повинного крохотного ледника. Так тот и стал с той поры прозываться: ледник Штрауса, да ледник Штрауса. Обидно. Старый Юхи, подумав об этом прискорбном обстоятельстве, в сердцах плюнул на сиреневый, равнодушный снег. По небу проплывало марганцово-ядовитое, ехидное облачко, в него старый Юхи плюнул тоже, и понятное дело, не доплюнул и потому не попал. Тогда он еще разок, для чувственной разрядки и дабы отвести затосковавшую душу от предмета тоски, плюнул в снег. Опять посмотрел в небо. Нет, осадков сегодня не будет, ни жидких, ни кристаллических, ни туманно-газообразных. Оно и к лучшему, утешил себя старый Юхи, затруднившись измыслить причину, почему оно к лучшему.

Внучок его, Эмиль, играл поблизости, в пингвиньем загоне. Для начала он раздразнил сварливую пингвиниху Бяку, а потом с воплями удирал вдоль забора от ее негодующей, переваливающейся с лапы на лапу – довольно ловко надо сказать, – жирной туши. Старому Юхи любопытно стало: что победит – мальчишеское проворство или справедливое возмездие? Победило возмездие. Но не оттого, что проворство отступило или оказалось недостаточным. А только на краю голого, отливающего гангренозной синевой неба западной Антарктики, словно поднырнув под разделительную черту горизонта, вдруг показался планеролет. Пингвиниха Бяка осталась равнодушной к его появлению, зато малыш Эмиль замер на месте, чтобы как следует поверить своим глазам, затем издал вопль радости, тут же перешедший в плаксивый крик боли, потому что Бяка не преминула взять реванш. Одновременно утирая зареванное личико кулачком в мохнатой варежке и пытаясь другим кулачком, потерявшим свою варежку в схватке, заехать Бяке в грязно-белое брюхо, внучок отступал к выходу из пингвиньего загончика.

– Деда, деда! Гумы прилетели! – заверещал Эмиль. Выбравшись, наконец, на свободный простор, он бросился бегом к старому Юхи и его завалинке. – Сахару привезли!

Старый Юхи вздохнул и крякнул, а затем крякнул и вздохнул. Нет, он совсем не был против сахару. Но лучше бы они привезли доброго жгучего виски, только разве от них дождешься. От этих гумов. Почему-то в гуманитарную помощь аборигенам шли самые занудные и чопорные козероги, в основном женского пола, от них не то, что виски, от них паршивого нюхательного порошка из крапивной крошки не дождешься. Да и есть ли еще где на земле этот виски, небось, название одно и осталось, если кто помнит.

– Деда! Ну, деда же! Побежали! – затеребил его Эмиль, дергая, что было сил, старого Юхи за полу моржового бушлата, с явным намерением стащить с завалинки.

– Чего бегать без толку. Без нас приберут, и выдадут положенное. Да и не на нашем участке сели. А в резервации «бошей». Пока дойдешь! Отпусти меня, вот чертяка! Весь в свою мамашу, ни минуты покоя нет! – ворчливо бранился старый Юхи, но не всерьез. Без Эмиля совсем бы стало ему скучно.

– Сахар! – без конца повторял заветное сладкое слово внук, теперь уже он вприпрыжку носился вокруг воткнутого в рыхлый снег костыля, при помощи которого старый Юхи обычно поддерживал вертикальное положение своего бренного тела. – У козерогов много сахару! Деда, а почему мы не переедем жить к ним? Питерсоны уехали и Тилотсоны тоже уехали, и Кастаньясы тоже уехали, и еще двое из «рюссов» тоже уехали... – продолжал малыш Эмиль перечислять всех тех счастливцев, которые, по его мнению, уехали к козерогам в надежде на заветный сахар.

– Это уж нет! Не дождутся! – привычно рассердился старый Юхи, как сердился всегда, если при нем кто-нибудь заводил речь о переезде. – Мы здесь на нашей земле! Сидели и будем сидеть! Перебьются! У козерогов оно известно как: только и есть работы, что на кремниевых варах, выступать для тамошних смотрителей в этническом хоре, чтоб им сгореть! – кому именно сгореть, старый Юхи не уточнил. – Или выпрашивать милостыню у конторы правителя. Чтоб ему и ей сгореть тоже!

Милостыню, впрочем, у козерогов просить было выгодно. Куда выгодней, чем петь в этническом хоре. Но старому Юхи претило и то, и другое. Он здесь на своей земле, черт возьми, и здесь он останется! Если его сыну и невестке так хочется, то пусть катятся тоже ко всем чертям! А он останется. Пока есть гумы и пингвиньи фермы, он не пропадет. Не на таковского напали! Старый Юхи опять в сердцах плюнул на сиреневый снег.

– Деда, а деда! – снова затеребил его Эмиль. – Мой папа говорит, что мы не всегда тут жили! Что мы раньше не в резервации «сэмми» жили. А в какой-то Омахе. Он помнит, когда совсем маленький был. Ну, вот примерно как я.

– Жили! Мы по всей земле, внучок, жили! Все было наше. А козерогов в помине никаких тогда не было, – мечтательно принялся вспоминать старый Юхи то счастливое время, когда все вокруг было его, ну, или, по крайней мере, могло стать его, пусть не все, но изрядный кусок.

– Козерогов не было? Ух, ты! – удивился внучок. – И сахара не было? – уточнил он с сомнением.

– Сахар был. Сколько хочешь. И вообще всего сколько хочешь. Эх, не ценили мы! Да кто ж знал, что такой выйдет обман? – старый Юхи загрустил, перебирая в памяти все обиды своего людского племени, от которого теперь-то остался какой-нибудь гулькин нос.

– Это козероги нас обманули? – любопытство малыша Эмиля сделалось так велико, что он позабыл даже скакать вокруг воткнутого в снег костыля. – Деда, ну деда! Ну, расскажи! Как это козероги обманули нас?

– Как? Тишком, да исподволь. Как обычно людей обманывают-то? Не знаю я, как это вышло все.

Старый Юхи не лгал. Он и впрямь не мог уразуметь, как вышло роду человеческому боком то, что так хорошо начиналось. Когда ж они прилетели? Он сам был тому свидетелем. В Омахе. Они почему-то сели там. Ну, конечно, не только там. И в Африке, и где-то у Сарагосы, и вроде бы в Китае, но столь далеко познания старого Юхи не простирались. И прилетели-то с добром. Откуда-то из созвездия Козерога. Или из ближайшего к нему созвездия. В общем, откуда-то с той стороны. Оттого их и прозвали сразу, мол, козероги. И на земных людей были они вполне похожи. Старый Юхи самолично ходил встречать их с делегацией. Только звался он тогда не старый Юхи, понятно, но Юхан-Густав Фогт, почтенный и почетный гражданин, уважаемый всеми человек, владелец самой большой в штате скотобойни. Попробовали бы его в ту делегацию не позвать! Уж мэру бы солоно пришлось на очередных выборах.

Так, бишь, о чем это он? Ага! Выглядели они, внучок, как будто бы мы с тобой. Только ростом малость повыше. И тонкие в кости, им по нашей земле ходить было тяжело, потому обычную одежду они не носили. А какие-то корсеты, будто бы у них всех спина болела. Потом ничего, привыкли, «провели коррекцию», будь она неладна, и стали совсем уж похожи, разве головы большие – ну, да ты и сам видел не раз. Ничего так, попервой казались они обходительными. Даже на козерогов не обижались, и на кое-что похуже тоже. И, конечно, много разного барахла с собой привезли. Обычное дело, теперь это есть в каждой здешней хижине. А тогда казалось в диковинку. И фотонные ножи, и карманные теплогенераторы, и комбезы из безразмерного литого шелка. Копейки – бросовая цена, дешевка и дрянь, нынче всякий знает, а тогда казалось – поубивать друг дружку готовы ради лишнего шелкового куска. И убивали, случалось. Козероги ведь не просто так давали, а в товарно-денежный обмен. И стоило все какие-то неслыханные деньжищи, особенно ихнее оружие. Нет, настоящего, своего, секретного, они, понятно, не продавали. Так, мелочевку, импульсные сети и самолетные кассетные излучатели, но и то было в диковинку, кричали, мол, внеземные технологии, новый виток чего-то там и мир во всем мире. Козероги, те слушали и поддакивали во всяких ООН-ах и прочих совещательных советах. И все старались побольше втюхать задорого своего добра. Он, Юхан-Густав, тоже купил себе фотонный нож, по цене полного вагона коровьих туш, во-как! А нож тот через месяц возьми да и накройся вороньим гнездом, потому козероги же не упредили: вещь одноразовая, заряд вышел весь, и неси тот ножик на помойку, больше не годен ни на что. Деда твой, говоришь, дурачок? И не стыдно смеяться над стариком? Это ты теперь, внучек, знаешь. А я тогда ножей фотонных видать не видывал, и не слыхивал о них, откуда же понятие?

Старый Юхи вздохнул и крякнул, крякнул и вздохнул, собрался было опять плюнуть в снег, но раздумал: и без того отвратно вокруг. Эмиль снова затеребил его:

– Деда, ну, деда же! Что дальше? Дальше что?

Дальше! Очень скоро козероги предложили капитальный обмен. Они, мол, помогают землянам, в чем те только ни захотят, а за это! Правители разных стран тогда будто собаки на свадьбе перегрызлись между собой. Кто во что горазд обещали, и золота, и брильянтов, и цветных ископаемых, и даже трансурановые элементы. Но козероги, вот те раз! от такого богатства решительно отказались. И потихоньку, стыдливо сообщили свои условия. Оказалось, за благодетель ихнюю, нужен им всего-то песок, который из пустыни. Ну, там, из Сахары или Такла-Макан, в общем, где песчаных дюн много. Которые без песка тоже сгодятся, Австралия всякая или Калахари, козероги их до ума доведут, только те пустыни считаться будут подешевле. Ну и, ясен пень, кинулись эти пустыни все им наперебой продавать, даже не спросив, зачем? На кой водяной козерогам бесплодная земля. Выслушали вполуха, дескать, песок тутошний уж больно хорош, какой-то особенный кремниевый сорт, вот и нужен. Кто ж знал, что здешний песок у козерогов там в миллион, может, раз дороже всякого золота. Без него и космолеты ихние не летают, и вообще экономике полный эндшпиль. Что и говорить, в которых везучих государствах нашлись песчаники, те и возликовали. И тут же направо и налево запродали собственность козерожьим коммерческим компаниям. Запродать-то запродали, денежки получили, пропили, проели, еще захотели. А где взять? Давай воевать с соседом. Оружия-то до дури. Само собой, однажды до того дошло, что кто-то кого-то ядерной ракеткой приласкал по несговорчивой головушке. Сперва мировая общественность перепугалась, радиация, то да се, гибель человечества. А козероги, они мировую общественность эту самую и утешили. Не пугайтесь, братья по разуму, есть у нас такой хитрый прибор, который всякую радиацию при взрыве в себя поглощает, и вообще ни единого зловредного нейтрона или протона наружу не выпустит, – вот вам его задарма, получите. С прибором веселей пошло. Ракетами стали кидаться почем зря. Старый Юхи, тогда еще молодой Юхан-Густав, особенно ту войну не наблюдал, в подвале на скотобойне просидел, хороший подвал, из армированного железобетона. Нет уж, воюйте без него, дураков нет.

А дураков и впрямь скоро не стало, потому, мало кого осталось вообще. Уж очень сильно козероги науськивали землян друг на дружку – известное дело, куда ядерным зарядом долбануло, там песочек после первый сорт, собирай не хочу. Обезлюдевшие участки исправно скупали, все равно пустыня, чего там делать? Много скупили. Когда всякие разные правительства, которые не до конца еще себя угробили, спохватились, уж поздно было. Кругом почти один голый песок и весь чужой, то есть козерожий. Пробовали рыпнуться, даже воевать затеяли, но пришельцы им только краешек своего настоящего оружия показали – пару раз вплоть до полного истребления особо непонятливых районов, – как тут же все и присмирели. Из тех, кто выжил, понятное дело. Но все же козероги, они оказались гуманные, недаром высшая цивилизация. У них тоже какой-то свой ООН имелся, почище нашего. Вот и основали гуманитарную помощь аборигенам. Целую Антарктиду нам отвалили, под резервации, и для «сэмми» и для «индов», и для «помми», и даже для «нигги». Все равно для их песчаных затей здешние снега не годятся, больно себестоимость выходит дорога. Теперь вот, сахар возят. А мы едим. Но это не значит, внучек, что от их такой доброты мы должны ехать отсюдова. Уж, фигушки! Наша здесь земля и баста! Еще чего, в этническом хоре петь! Или у кремниевых варов побираться. Хотя, конечно, козероги подают хорошо. Видно, совестно им.

– Вот бы, деда, разочек съездить в ту Омаху? Только-только посмотреть? – продолжал подначивать его внучок. – Посмотреть, где самая-самая наша земля. Она ведь всегда была наша, веки вечные? Ну, то есть, не одна наша – всех «сэмми», – канючил Эмиль, и все дергал старого Юхи за полу моржового полушубка, будто от старика и в самом деле зависело исполнение его желания.

– Экий ты недоросль! И чему тебя козероги учили? Учили, учили, да не выучили. Сушеные селедки! А еще новая миссионерская школа, называется. Историю родных своих «сэмми» и ту не знаешь, – нарочно строго и с некоторым разочарованием в голосе пробубнил старик. Зато можно и еще порассказать, пока Эмиль не ускакал за причитающимся сахаром. – Настоящие «сэмми» получили свою землю в великом противостоянии. С тамошними индейцами. Цивилизация, брат, большую пользу может принести. Тому, кто умеет взяться.

И старый Юхи принялся рассказывать, чего смутно помнил сам. И про корабль «Мэйфлауэр», и про капитана Джона Смита, и про деву Покахонтас, и про пушную торговлю, и что за пару долларов или за грошовые бусы у глупых индейцев легко было купить изрядный кусок земли, размером с Манхэттен. Много чего наплел он о семинолах и апачах, о первых поселенцах и техасских рейнджерах, где правда переплеталась с красочным вымыслом. Эмиль слушал его, слушал, но вдруг посмотрел как-то странно на старого Юхи, глазенки его сделались большие-пребольшие и круглые, будто у пингвина-подранка, казалось бы, увидел он страшную страшность.

– Чего это ты, внучек? – забеспокоился старый Юхи о своем любимце. – Или я тебя россказнями напугал? Да ведь все давным-давно в прошлом.

– Я не оттого, – Эмиль подобрался поближе к старому Юхи, робко прижался к его моржовому полушубку, будто бы захотел согреться, хотя отроду не страдал от холодов. – Значит, деда, раньше уже было так?

– Как это, так? – удивился старый Юхи.

– Вот так, как теперь. Если все знали, что так уже было? Зачем пустили к себе козерогов?

– Как же их было не пустить? Раз они с добром? И все ты напутал. Никогда так не было, чтобы вот как теперь. Совсем другое дело. Небось, и не слушал, что я тебе битый час толкую. Эх ты, недоросль, – старый Юхи хотел было рассердиться по-настоящему, но не вышло. И не оттого, что он сильно любил своего Эмиля. Слова внучка смутили его, хотя старый Юхи и не понимал, чем.

Ну, да ладно. Он здесь на своей земле, и уж отсюда его никакой козерог не сковырнет. Ни с плексигласовой завалинки, ни прочь от пингвиньей фермы.

– Ты беги, внучек. Беги, поиграй. Скоро мама придет, сахару принесет, – старый Юхи легонько подтолкнул Эмиля, словно бы в напутствие.

За оградой все еще стрекотала и хлопала крыльями неугомонная, обиженная Бяка. Вот напасть! Старый Юхи подумал, подумал, да и плюнул с отвращением на сиреневый, как марганцовое рвотное, снег.

Алла Дымовская