Дональд О’Дональд лежал под деревом. У Дональда О’Дональда болела голова. У Дональда О’Дональда очень часто за последние пару дней болела голова. Дерево над Дональдом О’Дональдом цвело и пахло. Один шмель вылетел из цветка возле Дональда О’Дональда. Цветок пах и склонял свою желтую лепестковую голову на тонкой почти прозрачной зеленоватой ножке почти до самой земли. Дональд О’Дональд устало смотрел на желтый неизвестный ему цветок. Это был определенно цветок. Дональд О’Дональд мог отличить цветок, потому что это был не дуб.

Дуб укоризненно смотрел на Дональда О’Дональда. Дуб исторически укоризненно смотрел на всех, кто шел купаться в море. Потому что все, кто шел купаться в море, могли идти купаться в море, а дуб не мог. Дуб возвышался над Дональдом О’Дональдом и посылал ему волны боли прямо в голову. Поэтому у Дональд О’Дональда болела голова, а не потому, почему вы подумали.

Голова его была покрыта каштановыми кудрявыми волосами со лба и по самый затылок. Волосы шелестели на ветру. Они шелестели и не радовались навязанному им сверху дубу. Потому что они бы предпочли каштан.

Каштановые волосы предпочитали каштаны. Дуб не любил каштаны, потому что каштаны могли укатиться в море.

Небо тяжело и душно висело над дубом. Небо было полно синего цвета, который так и клонил небо к самой земле. Дуб не любил небо, потому что небо было цвета моря. Когда небо не было цвета моря дуб не считал небо небом. Четыре облака плавали по небу. Четвертое облако было тучкой и напоминало верблюда. Потому что все дети знают: каждое четвертое облако – верблюдик.

Желтый цветок представлял, как по нему топчется верблюд, и грустил. Его грусть прижимала его к самой земле, которая была коричневая и теплая. Рядом с цветком рос другой. Он был очень синий и радостный. Потому что прямо на него смотрело синее-синее небо. И он знал, что это злит дуб. Синий цветок не любил дуб, потому что тот загораживал ему солнце. Синему цветку не приходило в голову, что это прекрасное желтое солнце может навредить синему цветку.

Пес валялся на пузе, был мохнат и рыж. Он настолько был занят бытием мохнатым и рыжим, что почти не отвлекался на летающего шмеля и на веселых бабочек.

Ньюби не любил бабочек. Еще больше он не любил шмелей. Особенную нелюбовь он испытывал по отношению к муравьям. Хорошее отношение к муравьям было ему совершенно недоступно. Так или иначе муравей ползал прямо, но иногда вкривь и вкось по Ньюби и ничуть не смущался. Потому что Ньюби спал и не планировал просыпаться тем более ради какого-то там муравья, которого он и так не любил, знал об этом, и не собирался ничего с этим делать. Ньюби спал ногами к мохнатому рыжему псу, чем время от времени вводил пса в опасение, что рано или поздно ноги Ньюби окажутся у пса в носу. Но ничего не планировал с этим делать, потому что лежал пузом на самой мягкой траве, которая только была в округе.

Дональд О’Дональд смотрел на Ньюби и на пса. Он прекрасно понимал то же самое, что и пес. Но никак не мог заставить себя предпринять действия для предотвращения неминуемого появления грязных грубых мужицких ботинок в мокром и холодном носу незнакомого пса. Дональд взирал на это философски. Он сейчас хотел на все так взирать, потому что философские взгляды не требуют предпринимать активные действия. Они требуют только бесконечного обсуждения, а обсуждать Дональд мог тихонько про себя, с самим собой, со вторым самим собой. Он мог бы еще обсуждать с третьим самим собой, но тот всегда спал.

Поэтому Дональд предпочел дальше разглядывать окрестности, придав предварительно своему лицу выражение мысли исключительно философской силы. Он смотрел на своих спутников и пытался представить, откуда они взялись. В основном он проговаривал у себя в голове диалоги, результатом которых неминуемо становилась всеобщая убежденность в необходимости продолжить путь. Дональд философски заметил, что не так важен путь, как его прохождение. И немедленно выбрал точку, максимально отдаленную от их нынешнего местонахождения. Вернее, в своем внутреннем разговоре с разными частями себя он неизменно предоставлял право выбрать пункт назначения своим новым друзьям. Дональд железобетонно обосновывал такой широкий жест логикой: раз эти трое откуда-то пришли, то они изначально откуда-то вышли и намеревались куда-то попасть. В таком случае придумывать конечную точку маршрута не имеет смысла, потому что она уже обозначена. Необходимо лишь о ней узнать. Предположение о том, что такой точкой мог быть и вот этот вот депрессивный дуб, выдвинуто не было.

Дональд решил быть смелым и повернул голову, прислоненную к стволу депрессивного дуба, чуть левее. Так он не мог наблюдать за желтым и синим цветком, зато имел возможность хорошо разглядеть два глубоко спящих тела второго и третьего джентльменов. Они были как на подбор. Оба одетые в какое-то коричневато-черноватое тряпье, которое когда-то могло быть и новенькими штанами да рубахой. Вот только у рубахи уже даже рукава поотрывались, а внизу штанин выросла не очень эстетично прекрасная бахрома. Дональд припоминал, что ранее у них были шляпы и еще всякие вещи, которые всем своим видом демонстрировали: мой хозяин – ковбой! Но, похоже, эти предметы дезертировали и пошли искать себе нового хозяина. Второй и третий были достаточно похожи, чтобы сойти за родственников, но отличались весьма, чтобы подобное родство отрицать. Вообще, лица их были сделаны для тех случаев, когда необходимо представить себе человека мужского пола возрастом чуть дальше от двадцати лет и ближе, скорее, к тридцати. Обязательно с щетиной, но строго без бороды. И без усов. И, разумеется, с прической, которая так и кричит за своего владельца о его полном следовании теории “я пытался сделать лучше, но вполне и так сойдет”. Второй спал на спине, шумно сопя. Третий распластался на животе, раскинув руки и ноги так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений: спать в этой позе однозначно неудобно.

“Очень хочется водички” – думал про себя Дональд, но делал вид, что это вовсе не он думает, а если вдруг и он, то хочется на самом деле очень мало и вообще несильно. Гораздо важнее была боль в прислоненном к отчаянно и бесповоротно деревянному и неудобному стволу дерева затылке. Дональд рассмотрел перспективы подтянуться повыше и прислониться другой частью головы. Затем он начал размышлять о том, чтобы лечь полностью на землю. Дональду было очень страшно двигать голову, потому что каждое такое движение заставляло два скромных цветка превращаться в целую россыпь букетов, а небо становилось  еще тяжелее и было готово утопить в себе Дональда. Он все же выдохнул, закрыл глаза и сполз полностью на землю. Чтобы два раза не совершать таких отчаянных поступков, он заодно и повернулся на правый бок, спиной к своим спутникам. Через несколько времени, когда его внутренний мир устаканился вполне, он решил приоткрыть глаза. В основном чтобы проверить, в том же ли самом он еще мире или уже перенесся в новый и более дивный. Дональд открыл глаза, пожалел об этом и решил больше никогда так не делать. Все, что он успел увидеть, могло уместиться в одно цельное и емкое понятие – трава.

Дональд О’Дональд подумал, что он о стольком уже подумал. На столько разных вещей и явлений посмотрел. Решил, что день теперь точно нельзя назвать проведенным зря. И с чувством выполненного долга, с легким привкусом протухшей философии и еле слышной вонью бренной плоти провалился в бездонный и волнительный, как море, стремительный и страшный, как полет шмеля, необходимый и неотвратимый, как всемирный потоп, сон.

Ньюби достиг сапогом собачьего носа. Пес взвыл от боли и цапнул паршивый сапог. Ньюби незамедлительно, но строго в свою очередь, ощутил безразмерную боль и выплеснул из себя громогласное нецензурное восклицание.

Евгения Янова

Из той же серии:

Начало бравых похождений Дональда О’Дональда

Глава первая, в которой Дональд О’Дональд пошел за пивом

Глава вторая, в которой Дональд О’Дональд не понимает, что происходит

Глава четвертая, в которой Дональд О’Дональд логично вытекает из предыдущей

Глава пятая, в которой Дональд О'Дональд далеко-далеко