В руках цветная бумага и ножницы, можно вырезать из них все, что угодно, склеить супер-клеем и радоваться неведомой никому доселе штуковине. Можно, например, сделать солнышко: вырезаешь кружочек, потом лучики, приклеиваешь лучики к кружочку. Еще очень мило можно сделать цветочек, хоть это и сложнее. Его можно сделать таким образом, что бутончик будет открываться, и в него можно будет вкладывать маленькие записочки.

А еще лучше сделать маленьких божьих коровок и приклеить туда. Так они будут жить вместе вечно: цветочек и его ангел-хранитель. Цветочек и его маленькая, но такая божья коровка. А самый шик – это, разумеется, вырезать голубого гуся. Это вершина мастерства, венец бумажно-клейного творения, его создатель подобен Богу, а акт создания – апокалипсису.

С цветной бумагой и ножницами в руках можно сидеть посреди комнаты до бесконечности, практически не двигаясь с места. Оранжевые обои комнаты становятся золотыми от солнца. И  можно тогда представить, что у солнца очень много лучиков, а каждый из лучиков – чистое золото. Это золото волшебной пыльцой оседает на сладких обоях и радуется такому гостеприимному приему. Радуется тому, что ты не золотоискатель, не стремишься тут же оторвать его от обоев, переплавить, надругаться и продать. Ведь тебе достаточно бумаги и ножниц, за каким чертом тебе еще это золото?

А сидеть ты должен непременно на ковре с длинным и мягким ворсом, потому что, если сидеть на голом полу или на неправильном ковре, то чуда не произойдет: гусь не склеится. И обязательное условие – сидеть надо по-турецки, скрестив ноги. Все это требует древний обычай. В такой позе ты больше похож на ребенка, а легенда гласит, что ритуально верного голубого гуся может вырезать и склеить только ребенок или подобный ему чистотой и незамутненностью взора. Если бы хоть кто-то еще объяснил, что же это значит на самом деле, всем бы, наверняка, стало легче влачить свое жалкое существование. Но почему-то мудрые люди всегда настолько мудры, что считают ниже своего достоинства заботиться о менее мозговитых собратьях. Что ж, очень мудро с их стороны.

Есть еще одно обязательное условие. Ты никогда не сделаешь правильного гуся, если начал работу не весной. Это ведь даже логично. Вот ковер, вполне возможно, совсем нелогичное условие, а весна – логичное. Почему? Потому что логика – это такая штука. Если серьезно, то логика – это the last unicorn, никто никогда его не видел, не ловил и не обнимал, но все свято верят в то, что где-то по миру шляется вполне себе довольный жизнью единорог и тычется своим единым рогом в цветочки, чтобы высосать их нектар, а потом из копыт выбивать радуги, ведь единорог работает только на цветочном нектаре с высоким октановым числом. Можно, конечно же, попытаться напоить его чем-нибудь вроде супа из лопуха или салатом из крапивы, но он лишь презрительно фыркнет, насадит вас на свой рог и умчит в дали-дальние, страхи-страшные, а нет оттуда спасения. Даже гусь там не сможет вам помочь, хотя никто не знает почему. По всем законам какой-нибудь науки гусь сильнее последнего единорога, но во владениях последнего первый не может победить. Мне кажется, что теперь мысль о логике стала понятней.

Если вы перешли на эту строчку, то могу с высокой долей вероятности предположить, что понятней моя мысль не стала. Тогда позвольте мне предложить вам еще одно объяснение. У меня уйма времени, ведь я сижу посреди комнаты с оранжевыми обоями, на которые солнце стряхивает свое золото 750-ой пробы; я сижу на ковре с длинными ворсом по-турецки, в руках у меня цветная бумага и ножницы. За моим окном цветет сирень. Сирень – это самое главное, если она не будет цвести, то божьи коровки не будут петь свои ангельские гимны. Когда распускается первая свечка сирени, неважно, белой ли, сиреневой ли, первая божья коровка, которая это замечает, становится ангелом. Она поселяется на холодильнике и начинает петь церковные гимны. Это песнопение слышат ее товарищи, но они не могут тоже поселиться на холодильнике и ищут менее роскошные места. Кому–то совсем не везет, и такой коровке приходится устраиваться на ночном горшке какого-нибудь омерзительного малыша. Согласитесь, нужно быть полным неудачником, чтобы петь церковные гимны, будучи божьей коровкой, которая сидит на ночном горшке мерзкого малыша. Мне бы было за себя стыдно.

Люди не живут без сирени, они вянут, чахнут и погибают. Сирень – как обрыв. Ты стоишь у куста сирени, словно на краю пропасти, тебя манит простор и свобода, что дарует тебе полет, дурманит голову, она пустеет и наполняется сладостным ароматом счастья. Дышишь полной грудью и не можешь оторвать взгляд от долины внизу, ведь она так близко, казалось бы, можно же рукой дотянуться и потрогать вон ту травинку, именно ту, потому что она смотрит на тебя так нежно. Так нежно смотрел на тебя твой пес, когда ты забивал его камнями на заднем дворе. Ты вправе забыть обо всем и лететь. Так и с сиренью: ты стоишь у куста и вдыхаешь пьянящий аромат цветка, он кружит голову, а голова кружит цветок, и вот он ведет себя уже не как растение, а как похотливая сучка, строит тебе глазки и подмигивает особым образом. Так, чтобы ты обратил внимание на ее грудь, выпирающую из сиреневых лепестков. Похоже, тебе ничего больше не остается, как сорвать эту гроздь и дышать ее ароматом, только ее, только сиреневым запахом, ведь другого не существует. По крайней мере, до тех пор, пока он не погибнет в страшных муках под колесами моего Мустанга.

Что я могу рассказать о сирени тебе? Ведь ты и так все знаешь. А выразить эти чувства в изящных словах, да так понятно и доступно, чтоб каждый мог почувствовать ее запах и ощутить, как я вожу ее лепестками им по щекам… что ж, мне не доступен такой уровень мастерства, но ты просто поверь мне. Просто поверь, что без сирени никогда не запоют божьи коровки церковные гимны на холодильнике. Верь мне, пожалуйста.

Ведь вера – это маленькая башенка из красного кирпича, с золотыми часиками, в которых тикают серебряные стрелочки, а шпиль из чистого топаза. Главное не стоять подле этой башенки, когда бьют часы. "Братец Яков, братец Яков. Спишь ли ты, спишь ли ты? Слышишь звон на башне, слышишь звон на башне? Бьют часы, бьют часы". Боюсь, мне больше нечего об этом сказать. В сирени я разбираюсь гораздо лучше.

Мой лавандовый мишка смотрит на меня с укоризной, его давно пора кормить. Ах, бедный мой, плюшевый! Не заставлю тебя более ждать. Я усаживаю медведика рядом с собой и начинаю кормить. Это совсем нетрудно. Просто даешь мишке свои мечты, а он их ест, тщательно пережевывает, глотает, переваривает. Если мечты плохие, тогда, конечно, возникают проблемы: мишку может стошнить. Но в остальном это просто. Мое лавандовое чудо дает мне ясно понять, что такое мечты. Хотя дело даже не в нем, дело в процессе пищеварения. Что бы ты ни засунул себе в рот, на выходе получается всегда одно и то же. Если мечта особенно хороша, можно подождать пока медведь не выдаст ее из заднего отверстия, а затем скормить ему вторично. Так можно делать до бесконечности, если мечта будет особенно сиреневой. С другой стороны, можно предположить, что медведь это ест просто из-за того, что он капрофаг.

Я не хочу думать обо всем этом, я хочу просто кормить моего лавандового мишку, а потом вырезать голубого гуся.

На подорожнике написано: чтобы вырезать голубого гуся для начала потребуется найти образец. Имеется в виду, что мне нужно раздобыть гуся. Живого? Или мертвый тоже подойдет? Ну вот кто пишет инструкции? Как понять, какой именно требуется гусь? Можно сидеть и гадать целую вечность, а попытка-то всего одна. И та иллюзорна до неприличия. Мне нужен совет. Да, определенно. Совет. Хоть чей-нибудь. Надо спросить у мыльного пузыря. Мыльный пузырь всегда знает правильный ответ, на то он и мыльный.

Мыльный пузырь – это драма. Он очень драматичен, этот самый пузырь, если вы, конечно, понимаете, о чем я. Я подскажу: в этом месте надо просто подумать и вообразить себя мыльным пузырем. Вы появились на свет абсолютно случайно, виной всему некие химические процессы, которые вы, возможно, никогда до конца не поймете. От любого дуновения, и даже не обязательно ветра, вас относит то влево, то вправо, вверх, вниз. И так будет продолжаться бесконечно, порой даже без каких-либо видимых, очевидных причин. А потом какой-нибудь хомяк может запросто хлопнуть лапками и вы разлетитесь на куски. Трагично. Или можно случайно вылететь в форточку, промчаться на попутном ветре пару километров и лопнуть от перевозбуждения. А может быть, какой-нибудь гадкий козленок специально расшибет вас об стенку. Самый прозаичный вариант, как то: просто развеетесь по воздуху из-за все тех же вышеозначенных странных причин. Когда я воображаю себя мыльным пузырем, мне становится очень трагично.

Я складываю ладошки у рта рупором и выдуваю мыльный пузырь, затем рисую ему ротик и глазки, чтобы спросить совета.

 Скажи мне, милый пузырь. Мне очень нужен твой совет.

 Да, разумеется. Что тебя интересует?

 Мне безумно хотелось бы узнать твое мнение по одному вопросу.

 По одному?

 Хм. Пока что да. Меня интересует только один вопрос.

 Что ж, наверное. Да, кажется, я в силах ответить на один твой вопрос. Насчет двух вопросов я, если честно, не очень уверен.

 Это превосходно. Ведь у меня к тебе только один вопрос.

– Ты прав как никогда. Один вопрос – это воистину очень удобно. Кажется, я в силах тебе помочь.

 О, ты так любезен.

 Да. Пусть я и не приспособлен для длинных расспросов.

 Это не беда, не переживай. У меня он всего один.

 Да, ты, сдается мне, уже что-то подобное говорил. Про всего один вопрос.

 Припоминаю. Ты прав. Говорил. Я говорил, что у меня к тебе всего один вопрос.

 Превосходно. Очень люблю всего одни вопросы.

 Ты не будешь против, если я его тебе задам?

 Конечно.

 Конечно будешь или конечно не будешь? Я очень хочу понять тебя правильно.

 Не за что извиняться. Конечно, я буду не против. Неужели я мог ответить иначе?

 Ты ведь можешь сказать "Конечно, я против"?

 Вероятно, да. Мне думается, я способен на это.

 Попробуй, а то мы так никогда не узнаем правду. Попробуй это сказать.

 Что? Прямо сейчас?

 Ну не завтра же. Это было бы глупо.

 Да, ты снова прав. Я попробую это сказать.

 Давай. Я верю в тебя. Надо просто открыть рот и сказать.

 Конечно, я против.

 Ты против??? Ты же только что сказал, что ты согласен!

 Да. Так я и сказал.

 Да. Ты так сказал! А теперь говоришь, что ты против! А что будет через две минуты? Скажешь, что мне нельзя уже тебя спрашивать?

 Нет-нет, что ты. Ты неправильно меня понял.

 Позор мне. Я уже не способен правильно понимать.

 Не переживай. Это нормально. Со временем ты привыкнешь понимать все неправильно. Но из-за того, что другие будут понимать тебя тоже неправильно, то они как раз-таки и поймут правильно первоначальную твою идею.

 Ты слишком умен. Пожалуй, я недостоин говорить с тобой. А тем более спрашивать совета.

 Так вот зачем ты ко мне пожаловал. Тебе нужен совет?

 Да. Всего один. Маленький. Уверен, тебе не составит труда помочь мне.

 Что ж. Все указывает на то, что я готов тебя выслушать.

 Восхитительно. Я хотел спросить у тебя: как выглядит тюрьма в виде абсурда?

 Мой драгоценный мальчик. Ты обратился как раз по адресу. Сейчас я тебе все растолкую. Садись поудобней, подопри щечки кулачками и внимательно меня слушай.

 Готово!

 Прекрасно.

Мыльный пузырь ненадолго замолчал, он набирал побольше воздуха в легкие, ведь ему предстояло поведать сложную и страшную историю. Мало кто осмеливался раньше задать ему этот вопрос. Так мал был этот кто, что пузырь чуть было не забыл саму историю, а ведь он был очень умен, и у него была гигантская память.

У мыльного была цель пузырить, поэтому он мог себе позволить помолчать еще пару минут, прежде чем начать свое повествование. Это были прекрасные мгновения: солнышко нежно играло в радугу на его окружности, строило рожицы, просвечивало сквозь него. Было тепло, приятно, казалось, что можно вот так нежиться целую вечность, повторяя про себя одну и ту же сакраментальную фразу. Продлись мгновенье, ты прекрасно, продлись мгновенье, ты прекрасно, продлись. Мгновенье. Ты прекрасно. А на ковре все это время плясали разноцветные тени.

Они танцевали танго, страстно. Любому, кто на них смотрел, тут же хотелось поддаться жгучему желанию и заполучить одну из теней себе, так желанно и жгуче извивались их тела. Можно было бы и мне с ними позабавиться, ведь тени меня любят, но не было настроения. Надо было услышать историю пузыря. Хотя тени были так прекрасно разноцветны, что удержаться было практически невозможно. Непостижимым был тот факт, что кто-то в состоянии так танцевать, мне чудилось, что я даже слышу музыку.

 Ты слышишь музыку? – спросил я пузыря.

 Да, разумеется. Ведь тени танцуют.

 Да, ты прав. Просто я подумал, что это у меня в голове.

Музыка была тоже неплоха, пусть не так разноцветна, как тени, но все же она стоила того трупика мухи, который издавал эти звуки. Когда тени танцуют, муха может умереть. Она делает это исключительно по доброй воле, ради сохранения пленительности момента. Приносит себя в жертву эта героическая муха, и из ее трупика начинают литься звуки, но из-за того, что создание уже мертво, мелодия не так прекрасна. Увы, но мухи не могут делать музыку в живом состоянии. Очень нелепые существа, тот, кто их придумал, был явно не в себе, либо у него напрочь отсутствовал здравый смысл.

Начало темнеть, что было удивительно для столь раннего часа, пришлось оглянуться: все оказалось весьма прозаичным, окно показывало, что на солнце набежала тучка. Очень печальный факт, учитывая, что практически сразу солнечные лучи перестали расцвечивать пузырь, проникать сквозь него, тени остановились посреди танго, присели на ковер. Их осунувшиеся фигурки уже не внушали такого желания обладания, угрюмые и несчастные. Музыка смолкла. Ведь кому нужна музыка мертвой мухи, если тени на грани отчаяния? Мы сидели посреди ковра тесным кружком и мечтали о солнце. Это единство столь непохожих существ, эта гармония идеальной мысли подействовала на нас столь безумно, что мы зарыдали. Хотя в действительности, все было гораздо обыденней: если солнце спряталось, стало тихо, пара перестала танцевать, всем не остается ничего иного, кроме как плакать. Тихонько, невдалеке от "интимно" каждый ронял слезы на ковер, неразумно, иррационально и скупо.

Отчаяние конца, уныние предела пронзало душу, словно заточенные шпильки для волос, и не было от них спасения, столь желанного, сколь и бессмысленного. Только в моей квартире могли собраться все эти личности, чтобы рыдать вместе и ни с кем, а главное ни о чем. Самое главное условие слез – это плач ни о чем, иначе он теряет свою драгоценную невинность. Если есть, над чем рыдать, значит, есть проблема, значит, есть для нее решение. Раз есть решение, им надо пользоваться, а не сидеть и горько страдать. Истинную ценность, огранку бриллианта и благородство платины имеют только беспричинные слезы, капельки влаги из глаз, которые текут исключительно ради капелек влаги из глаз. Я люблю смотреть на воду, откуда бы она ни текла.

Что я могу вам еще предложить? Возможно, еще несколько мыслей, предположений, рассуждений. Но, наверное, мое время вышло. Очередь за мыльным. Он поведает вам историю. Итак! Внимание! Мыльный пузырь глаголет!

"Сердце. Громко билось его сердце, думаю, если бы я находился рядом, этот стук расщепил меня на много-много маленьких пузырьков. Но он его, казалось, не замечал. Юноша лежал на спине посреди. Всего лишь посреди. Внезапно посреди. Лежал он в траве, синюшной, как купорос, и такой же кристаллической. Трава была всюду, она забивалась в уши, в нос, в попу, не было от нее спасения. Травинки колыхались, стараясь не отставать от ритма его сердца, но им не всегда это удавалось, тогда трава начинала злиться, и била юношу по лицу. Это была очень гуманная трава, ведь могла от расстройства чувств и придушить беднягу, но нет, зачем-то он был ей нужен. А может быть просто понравился. Наверное, он был красив, но сейчас уже никто этого не помнит.

Чем дольше он лежал, тем больше травы становилось. Можно было подумать, что среди травинок действует какая-то особенная связь, иначе как бы все эти синюшные растения узнали о юноше, лежащем на земле? Очевидно, что никак. И ничто не могло отвлечь травинки от этой падали: ни прекрасная ночь, ни белоснежная луна, ни грохоты взрывов где-то за границами осознаваемого мира. Казалось, миг величайшей гармонии близился, его наступление было тем неотвратимей, чем более ненасытными становились травы.

Трава-рыцарь, отважная и настолько же похотливая, насколько и смелая, кинулась по головам себе подобных к предмету их вожделения. Нежно поглаживая юную мужскую кожу, травинка колыхалась с нескрываемым наслаждением. Дотянувшись до яичек и пениса, травинка издала победный клич и все-все травинки, коих насчитывалось уже достаточное количество, чтобы поработить землю, кинулись на юношу. Они трогали его повсюду, и каждая стремилась подобраться к самому необходимому. Это был адский конкурс: кто первый доведет этого еще почти мальчишку до оргазма? Кого захлестнет поток спермы? Кто станет следующим, лежащим навзничь телом с единственным органом, который сохраняет чувствительность?

Чем больше травинок чувствовали дурманящий запах головки, тем сильнее становился их шелест, тем неудержимей натиск. Соперничество в чистом виде, битва за удовольствие, борьба за первенство. Казалось, что все сперматозоиды просто-напросто стали травой и стремились оплодотворить своего хозяина. И они готовы были платить за это воистину громадную цену: за крик наслаждения они готовы были отдать свое вечное существование. Продать вечность за возможность несколько минут полежать на траве в теле юноши и ощутить то же самое, что он подарил предыдущему собрату, а потом погибнуть и уступить свое место следующему. И ведь в их распоряжении была вечность, но каждый стремился быть первым, поскорее распрощаться с ней и поскорей удовлетворить вековое желание и нестерпимый более интерес.

Первая кровь пролилась. Настало время. Слишком много веков шла своим чередом эта битва, но настал момент Великой битвы. Первая сине-зеленая кровь захлестнула собратьев, первый убийца впился в ее драгоценные капли своими жадными губами. Но тут же был повержен соперником, подло, со спины, но вот уже и его жизнь высасывали алчные собратья. Все забыли про оргазм, нужна была кровь. Кровь такого же, как и ты, подобного тебе во всем, даже в желании убить тебя, упиться кровищей и погибнуть тут же во чреве следующего. Кровавая бойня захлестнула мир, и не было более вечности, она не могла выжить под натиском волны саморазрушения, братского убийства, каннибализм стал новой великой идеей, ради которой нынче стоило принять смерть.

Под иссиня-черным небом, на грязной и черной земле гремел бой травы. Во все стороны разлетались брызги синюшной крови, и свет садистских звезд делал эти струи похожими на себя, на Волосы Вероники. Благородные фонтаны струились по земле, наполняя ее щели, неся свои кровавые убиенные воды их прекрасному Богу. Своему Повелителю, тому, кто начал эту вечность, но кто никогда не закончит ее, лишь будет подкидывать постоянно новые забавы, и кровавая баня из них будет самой безобидной. И не дай кому-то судьба пережить эту бойню и увидеть следующие свои пытки. Потому что Его Величество Танцующий Носорожик будет вечно издеваться. Пытка – его главное блюдо, и десерт, и сигарета после соития.

Хрипы, стоны, судороги и смерть витали над миром, насколько можно было узреть его, везде слышалось одно и то же. Везде происходило одно и то же: убийство ради убийства, смерть ради крови, кровь ради смерти. Истязания как единственный способ выйти из-под владычества Бога. Но Танцующий Носорожик все видит, всеведущ и беспощаден, не пришел еще его черед потерять вкус к мучениям, не иссяк пока источник его вдохновения, ибо он и есть вдохновение. Танцуй, Носорожик! Пока длится твой танец, пока твоя трава убивает, мучает друг друга, пока ворует людей, чтобы с их помощью удовлетворять свои развратные желания, твой танец будет длиться во имя вдохновения. Ведь без вдохновения не придумать нам более ни одного страдания, не измыслить новой казни, не породить очередное поколение бездушных насильников. Танцуй! Танцуй, пока есть твой мир, потому что если остановятся твои ноги, если более не будет грохота по всей земле, остановится она. Некому будет тебе аплодировать, некому восхищаться и кидать монетки в твой зонтик. Ради нас, твоих порочных рабов, продолжай переставлять ноги.

И как апогей торжества, кульминация праздника, как яростный всплеск вдруг проснувшегося вулкана, было благословение Танцующего Носорожика. Подхвативший юношу на руки и насадивший его себе на член, он продолжал яростно плясать, чтобы потом вдохнуть в мальчишку каплю жизни и поставить перед собой на колени. Заглатывай! Заглатывай весь! Великий божий хуй в твоем рту, так доставь же ему удовольствие! Все, на какое способен. И трава замерла в экстазе, и прекратилось убийство, и все стояли и внимали стонам Носорожика. Чтобы в следующее мгновение в их сторону полетела голова мальчишки, оторванная невиданным доселе извержением. Носорожик кончил. И сорвал своей спермой мальчишке голову, и утопил в сперме всех своих подопечных. И каждый смог испытать хотя бы малую толику того наслаждения, что испытал их Бог.

Их Бог, который теперь валялся на земле, поигрывая своим членом, призывно подмигивая траве, чтобы она продолжала его удовлетворять. И трава покорно двинулась к своему повелителю, но ничего не могла более для него сделать. Ибо Носорожик перестал танцевать. Вдохновение кончилось. Мир изменился. Он исчез, похоронив под собой собственного создателя на пике экстаза."

На этих словах мыльный пузырь лопнул. Мне почему-то кажется, что он не смог рассказать свою историю до конца. Я так думаю потому, что эту присказку мне рассказывали уже много-много раз, после которых я тоже могу ее рассказывать кому и где угодно. Но почему-то никто так и не смог рассказать ее до конца. То ли дальше там было слишком страшно, и мои малодушные рассказчики погибали от разрыва сердца при одной только мысли о том, что им придется продолжить свое повествование. Если бы только мне было оно известно, но увы. Я так и умру в незнании и неведении.

Мое отражение укоризненно покачало головой, видимо, ему не нравилась моя тяга к познанию. Но что я могу с этим поделать? Не изобрели еще лекарство от любопытства иного, нежели смерть. Но умирать-то мне покамест как раз и не хотелось.

Ведь до тех пор, пока я сижу на ковре с длинным ворсом, посреди солнечных лучей, пока мне поют мухи и танцуют танго тени, до тех пор, пока мыльный пузырь будет вновь и вновь рассказывать одну и ту же историю, я буду сидеть и умиротворенно вырезать фигурку голубого гуся. Я буду глядеть на моего маленького танцующего носорожика с зонтиком "клубника-под-сливками" и знать, что наступит день, и я сменю его на его нелегком посту.

Евгения Янова