Hockey in June
Like under the moon the kiss with you
Oh, hockey in June
Like in the afternoon this last kiss with you...

Kristoff Awelonè

Он, кучерявый и немного полный. Он, с тонкими глазами цвета бесцветного и безответного льда. Сидит на подоконнике. Подоконнике, с цветами в щербатом горшке на глиняном блюдце. Под горшком ажурная круглая скатерть. Скатерка без истока и будущего. Созданная, кажется, чтобы вечно поддерживать горшок, в горшке жизнь. Жизнь, зеленая и дурманящая, как легкие наркотики, не тяжелые, но наркотики, которыми он перестал пользоваться. Пользоваться, поэтому сейчас он только может сидеть на подоконнике, где цветок в щербатом горшке обладает большей жизнью, чем он сам.

Зачем? Безнадежный вопрос, которой пал так низко, что его больше не замечают на больших бетонных заборах. Заборы. Они огораживают реальность, не пускают тебя. Даже если у тебя есть пропуск. Твой взгляд не может пробить бетон, значит, в нем и застревает вся реальность.

После того, как в доме больше не осталось ее вещей, я не знаю, что такое реальность. Он сидит и размышляет о самом себе. Себе, беспросветно невзрачном. На что я надеюсь? На ее возвращение? Но у меня нет этой надежды. Среди вещей, до которых мы оба дотрагивались. Но это даже не мои слова. Это не твои слова, это его слова. Его слова звучат в моей голове. На моем корабле. Это ты, ты мой личный сорт Энтерпрайза. Я хотел бы быть фиолетовым, того цвета, что так и прет из самого сознания, но никто больше не видит, с тех пор, как в доме более не осталось твоих вещей.

Зачем тебе ее вещи? Я любил их. Я продолжаю их любить. Ты не любил ее? Пожалуй, я очень люблю вещи. Те дешевые черные ножницы из канцелярского набора. Не ври себе. Мне всегда нравился маленький ножик для бумаги. От него несет той же никчемностью, что разит из каждого отверстия на моем теле, из каждой поры на коже, из каждого клочка воздуха, который испускает этот кокон тепла и безопасности. Да, тебе нравится маленький ножик для бумаги, потому что он поет твою песню. Да, это моя песня. Я всегда хотел сделать ее нашей, в тайне ревнуя каждую ее строчку. Ооо, хоки ин джууун. Андер зе мууун зис кисс виз юююууу. Да, это очень похоже на песню, что поет маленький ножик для бумаги, когда ласкаешь его рычажок, вверх, вниз, вверх. Оооо, хоки ин джууун. Ин зис афтернууун зис лаааст киисс вииз юююууууа.

Она ушла, сбежала! Она ушла-сбежала... то есть как? Она что? Но это опять не твои слова. Не мои, но могли быть моими. Если бы я только мог увидеть, что там, сквозь бетонный забор. Но на нем эти надписи, ты не можешь видеть сквозь надписи. Потому что в них более нет сути.

Зачем? Я сидел у окна, попивая свой мате, в углу комнаты стоял мой телевизор, из которого со мной говорил мой образ. Он советовал мне тихонько допивать мой мате и ложиться спать, потому что где-то по ту ли, по эту ли сторону экрана есть реальность, ты можешь ее увидеть. Ее вещи еще могут вернуться в наш дом. Мы должны вернуть ее.

Мы должны просто подождать, пока она. Она, чистая и наивная, с розовой помадой на губах и ситцем вокруг талии, вернется из путешествия. До доверия и обратно.

Мы будем ждать ее, нашу прелесть. Даже если кончатся все слова. Слооовааа, ооо словаааа, ооо, хооооки ин джуууун, хооокии иин джуууун...

Евгения Янова